На безымянной широте, или Чьи в Беларуси хаты с краю

Наша Беларусь хоть и не такое большое государство, как, например, Россия или США, но кое-какие габариты имеет. Насколько же все-таки она велика? Чем отличается жизнь на севере и юге, на западе и востоке? Мы решили выяснить это и побывать в гостях у самых «крайних» жителей страны. Определили их очень точно, при помощи GPS и карты. А еще захватили с собой специально сделанные таблички, чтобы обозначить эти хаты как достопримечательность.
Самые крайние точки Беларуси мы пометили на этой карте желтыми кружочками.
Такие таблички нам изготовили на минском предприятии «ГоSпоdин оfормIтель».
Запад: «То тутака крутыть, то тутака болыть»
Самый западный населенный пункт страны — деревня Крынки Каменецкого района. В ней зарегистрированы всего восемь жителей, и то часть из них — дачники, приезжающие только на лето. «Аборигенных» домов лишь три. В том, который ближе всех к западной границе Беларуси, уже 46 лет живут Иван и Александра Климук. За домом — поле и лес, а там и до заставы рукой подать.
В Крынках говорят на западно-полесском диалекте, напоминающем украинский язык.

«Тыхенько живыты, спокойно, только чтоб нэ былыся. Чтоб войныцi нэ було» — примерно так можно передать фонетику местного говора. Этой фразой хозяйка самого западного дома предварила наш вопрос: «Ну как вы тут?».

Шарма здешнему языку добавляют польские заимствования, сказывается близость границы:

— Сена не бардзо хочут, картошку лепей.

Это о кроликах, которые вместе с курами и собакой составляют домашнее хозяйство Климуков.

У Александры Ивановны по-девичьи звонкий голос и протяжное произношение гласных, оттого кажется, что она не говорит, а поет. Полесский язык завораживает, и людей, на нем говорящих, хочется слушать и слушать. А хозяева и не против рассказать о себе.

Один из самых драматичных фактов их жизни связан именно с границей. Когда-то родная деревня Ивана Федоровича, которую сейчас называют старыми Крынками, располагалась в нескольких сотнях метров от Буга. В 1939 году по нему прошла госграница СССР, и советская власть заставила людей отселиться от реки. Многие переезжали вместе с домами, оставив свою землю, погреба и сады. Когда в 1941-м пришли немцы, крестьяне перетащили жилища назад к Бугу и прожили там всю войну. После всем снова пришлось отступить от границы. Так, словно улитки, не расстающиеся со своими домиками, люди по три раза вынужденно съезжали с обжитых мест.

Иван Климук сначала был трактористом в местном хозяйстве, после серьезной болезни пришлось перейти в школу завхозом: в колхозе ведь нет легкой работы.

Его супруга всю жизнь трудилась в полеводческой бригаде. Может быть, от земли она и получила свою мудрость, зоркость и, в лучшем смысле слова, крестьянское остроумие? Речи Александры Ивановны, как сейчас принято говорить, хочется растаскивать на цитаты.

— Жизнь — как погода: то завируха, то солнечные дни, — это она о своем бытии с мужем. В ноябре 2012 года супруги справят золотую свадьбу.

Почти пятьдесят лет назад отец Александры Ивановны подарил им с мужем патефон. Раритет, польского производства, обнаружился «на горе», на чердаке по-местному.

— Все такое ветром подшитое, — Александра Ивановна скептически оглядывает сломанный аппарат, весь в пыли и паутине. — Паукам квартира была.

Пауки переживут, а патефон знатный. Его ценность увеличивают сохранившиеся пластинки с «хорошей музыкой польской», как утверждает хозяин. К слову, сотрудники местного сельхозпред-приятия «Восход-Каменец» обещали восстановить музыкальную игрушку к золотой свадьбе Климуков.

Удивительно, но у этих сельских жителей нет бани. Водопровод и газ есть, а бани нет.

— В каструле, в каструле баня наша, — смеется Александра Ивановна.

Есть еще, правда, летняя «душевая»: наверху маленькой кабинки во дворе закреплена бочка с «дождиком» — «солнышко нагрие банку тую, и тепленькая водичка».

Какими Крынки были раньше? Александра Ивановна по старинке меряет величину деревни в коровах: когда-то их тут было шестнадцать. Редеть население, по словам Климуков, начало давно. Старшее поколение умерло, среднее подалось в Брест. Детский смех здесь если и раздается, то только на дачах. Один из дачников — родной брат Ивана Федоровича. Еще одна его родственница — старенькая тетка — живет по ту сторону границы. Детей у супругов нет.

О чем думают жильцы самого западного дома Беларуси, сидя на крылечке у себя во дворе? Возвращаются мыслями в 1975-й, когда совершили свое единственное большое путешествие — круиз Одесса—Сухуми—Батуми—Сочи? Или сочувствуют друг другу, потому что «то тутака крутыть, то тутака болыть»? А может, размышляют о преимуществах жизни в этих местах, где даже не везде принято закрывать на замок дом, когда уходишь…

Север: Муж дочки — в Иностранном легионе
Проржавевший прожектор — первое, что отмечаешь при виде хаты Геннадия Рацковского. «Бьет» он не так и далеко, зато направленным лучом. Не везде такой увидишь, а здесь — есть. И не зря. Ведь эта хата — единственный жилой дом в деревне Прошки Верхнедвинского района, самом северном населенном пункте нашей страны. Вокруг — лес, и, если что случится, рассчитывать придется только на себя.
— Родился я в Прошках, а как вырос, так сразу и уехал, — рассказывает Геннадий. — По всему Советскому Союзу носило: Набережные Челны, Саратов, Львов, Николаев… В последнее время жил в Латвии. А в 1993 году родителям плохо стало, вот я в Прошки и вернулся за ними присматривать. Теперь работаю вальщиком в местном лесхозе.

Хата, кстати, у Рацковского не совсем обычная, а, можно сказать, историческая.

— Читали книгу «Спросите у берез»? Там все про это место написано, — хвастает он. — Здесь в войну подпольная комсомольская организация была. Доска у нас висела, да потом ее сняли — мол, дом уже послевоенной постройки, не соответствует. К тому же вроде как неблагоустроенно у нас тут.

— Ничего, сейчас другую вам повесим, — утешаем хозяина мы и достаем из сумки заготовленную табличку и шурупы.

Вместе с Геннадием живет его подруга Елизавета. И когда хозяин на работе, остается дома одна с собачкой Ладой.

— Жутковато здесь бывает, — признается женщина. — Вот уехал на днях Гена в командировку. А ночью слышу рядом с хатой глухие удары. Стук! Стук! Стук! Затаилась — что еще могу сделать? Наутро пошла: колода лежит, вся в крови и в шерсти какого-то животного. Егерь потом приезжал, разбирался, но что там было — до сих пор не знаю.

Зато местные пограничники два  раза в год выписывают Елизавете премию. За бдительность.

— То настоящего нарушителя границы приметы сообщу, то учебного, как в последний раз. Постучался в хату, а я смотрю — у него кроссовки беленькие, без пыли. Как так могло получиться, если он из леса пришел? Ну я все равно запомнила все до мелочей, даже что у него на джинсах написано, и сразу за телефон. Пограничники удивлялись, как это я его так «сфотографировала», — говорит Елизавета.

Пока прикручивается табличка, выясняется еще один сюрприз. Ну можете вы себе представить: у Геннадия племянница замужем в Велико-британии, а у Елизаветиной старшей дочки супруг в Иностранном легионе служит, в Африке!

— И все-таки как вы здесь одни? Переехать не думали? — допытываемся мы.

— Ну не одичали же! — смеется Геннадий. — Есть и телефон, и телевизор, и радио. Три раза в неделю заезжают почтальоны, два раза — автолавка. В двух километрах — соседняя деревня, куда всегда можно в гости на мотоблоке съездить. Собака есть, аист вон в гнезде сидит.

— Я против переселения, — говорит и Елизавета. — Кому хотелось, уехали. А мне здесь удобней. Надо — пошла сюда, надо — туда. Только боязно бывает — это правда. Ну что ж, на крючок закроюсь и сижу…

Тем временем остальные семь хат деревни Прошки доживают свой век без хозяев — мишень для дождей и крохоборов. Сквозь крапиву протискиваюсь в первую попавшуюся. Внутри пусто и немного жутко. Дыры в дощатом оранжевом полу, зеленые фотообои, выцветшие до аквамарина. На полу будильник с развороченными внутренностями. Время остановилось в 7.23.

На ящике нахожу запыленный конспект ученицы 9-го «Б» класса средней школы № 2 г. Новополоцка Бужинской Татьяны. Читаю наугад: «Борьба Ленина за создание марксистской партии в России…» Где ты теперь, Татьяна? Пригодились ли тебе знания по «борьбе за создание»?

Другая хата. Прямо посреди комнаты растерянно застыл сервант с распростертыми, как руки, дверцами. Все равно как выбежал в центр, а зачем — забыл.

Рядом с сервантом — тумбочка, вся в наклейках от жевательных резинок. Слава богу, не эротика. Зато вся палитра 1990-х: «Робокоп», «Элен и ребята», «Спайс Герлз»… И даже образовательная наклейка с динозавром струтиомимом, похожим на страуса. Он вымер, ловлю себя на мысли, — так же, как и эта затерянная в лесах Витебщины деревня…

Юг: Дед Гриша и его десять телевизоров
75-летний Григорий Федоренко из деревни Нижние Жары Брагинского района живет в совершенной глуши, но имеет десять телевизоров! Два «ящика» в хате: один «с мухами» ловит три канала, другой служит тумбочкой. А остальные восемь за ненадобностью пылятся в сарае.

Столь необычному обстоятельству, удивившему нас поначалу, быстро нашлось объяснение:

— Цэ сын мой, Алеша, с электроникой любил возиться. Хтось выкине телевизор, радио, а он домой тарабанит. Починит, настроит — як новий… Он учился в гомельском колледже на электротехника, а зараз там працюе, — на свой манер говорит дед Гриша. Он живет в крайнем доме № 7, и южнее его — ни одной живой души до самой границы.

У понятия «граница» здесь несколько значений. До государственной межи с Украиной — три километра, рубеж зоны отселения и отчуждения и знаки «Радиация!» — за ближайшим лесом.

До аварии на ЧАЭС Григорий Михайлович одно время жил в Чернобыле — получал квалификацию электрика, на его глазах строился город атомщиков Припять.

— По телевизору ничога не казали, но мы с первых дней знали, что здарылась беда. Видели, как литали день и ночь на Чернобыль верталиты. Потом в деревню пришли военные, и нас с детьми эвакуировали в Минск, — вспоминает пенсионер весну 1986-го.

Удивительное дело: от Нижних Жаров до Чернобыля каких-то 30 километров, но деревня не вымерла, не опустела — здесь живут 64 человека. Лучшие времена, конечно, позади. Крепкий колхоз, семилетняя школа, две сотни дворов — полвека назад жизнь здесь бурлила. А ходившие по Днепру пассажирские теплоходы делали остановку в Нижних Жарах чаще, чем сегодня рейсовые автобусы.

Опустел и дом Григория Федоренко. Трое сыновей и дочь с внуками разъехались — кто в Гомель, кто в Минск. Пять лет назад умерла жена, хозяйство пришло в упадок.

— Грубка зовсим продирявилася, — качает головой старик. — Трэба Кашпировского вызваты.

— Кого вызывать?

— Да Володю Апэцко, майстера нашего.

Оказалось, такое интересное прозвище водится за одним из сельчан. А с какой такой причины прицепилось оно к человеку, за давностью лет никто уже толком не вспомнит.

Давно не растут в огороде картофель, лук, капуста. Зато наливаются у дома гроздья винограда. Южными ягодами на фоне обступившиего деревню соснового леса здесь удивишь разве что человека приезжего. Куст подсолнуха и арбузная бахча под окном, свои абрикосы и грецкие орехи — все это настолько привычно в Нижних Жарах, что местные жители не придают тому никакого значения.

Есть у деда Гриши и своя живность — петух, три курицы да цыплята.

— Яйки несет одна — та замужняя, а остальные холостячки, — смеется хозяин и вспоминает, как недавно бегал по двору и отпугивал коршуна, который норовил унести в когтях желтых птенцов: — Двойчы коршаки ледве квочку не хапнули. Отбил, а не то засталися б цыплятки сиротками.

На судьбу, рано отнявшую у него отца и подарившую пятерых внуков, Григорий Михайлович не ропщет, старческие немощи переносит с улыбкой. Слушает радио, смотрит телевизор и от жизни не отстает. Вспомнил в разговоре о недавнем повышении пенсий, об аварии на «Фукусиме». Ему, прожившему 25 лет под боком у чернобыльского реактора, близка боль японцев…

Кстати, как выяснилось, в Нижних Жарах жила старейшая жительница Беларуси Мария Васильевна Шарая. Она умерла в 2001 году в возрасте 123 лет. Кто знает, может, и дед Гриша скоро станет знаменитостью. Его дом мы обозначили заметной издали табличкой. Теперь всякий проходящий будет знать, что хозяин тут непростой. Как-никак, самый южный житель нашей страны.
Восток: «Навошта вам такая бабка?»
Граница с Россией по Хотимскому району протянулась на 99 километров. Самая крайняя на карте деревня — Гавриловка. Впрочем, деревней ее назвать трудно: остался всего один дом. Тук-тук. Вы крайние?

— Навошта вам такая бабка здалася? — торопится к калитке хозяйка. — Каб вы гадоў 70 таму папрыязджали…

Одно окно на главную дорогу. Один фонарь. Один дом. Одна жизнь на двоих. Покосившиеся стены давно стали родными для Хололовых. Иван Васильевич и Анна Николаевна даже не помнят, сколько здесь живут.

— Нарадзіліся тут, вун через дорогу мой дом был. Выросли. И доживаем, — по-простому и одновременно мудро объясняет Анна Николаевна.

Сколько же лет нашим старожилам?

— Я — з 28-га года, ён — з 30-га. Дык пасчытайце, скольки нам лет?

Выходит, 81 и 83.

Высокие деревья, покосившийся забор, у ног копошатся котята и щенок. Живут дружно: не принято на окраинах ругаться. Раньше, с грустью вспоминает бабушка, на этом дворе был весь сельский «ассортимент» домашних животных: корова, конь, свиньи. Сейчас остались лишь куры с гусями да коза. На крупный скот не хватает сил.

Через пару километров — деревня Липовка. Оживленная и перспективная. А до войны и Гавриловка шумела будь здоров: было 60 дворов. Работали сельчане день и ночь. Зато и без хлеба не были. А гуляли как весело, с особой интонацией Анна Николаевна рассказывает про танцы да гармонистов. Сейчас все стихло. Веселят разве что радио и телевизор. В особом почете у бабушки сериалы.

— Ды гэта ўсё ня тое. Павер, дзетка.

Верю.

О войне хозяйка помнит мало: «Страшна было, да і ўсё». Пожилой отец здорово рисковал: в оккупированной деревне водил в лес партизан. Но здесь такая «крайность» территории сыграла в плюс: их район партизаны освободили одним из первых.

После войны пришел свататься Иван. Но согласилась девушка не сразу: молодая еще была.

— Як мы сышліся — и сама не знаю, — улыбается бабуля.

Муж Иван Васильевич — герой, о котором знает вся округа. Образцовый работник. Сейчас супругу нездоровится. Видимо, годы берут свое.

— И не гляджу на гэтыя награды. Все тогда работали много. А чего его выбрали — не знаю.

Хлебосольностью и гостеприимством этот дом славится давно. Домашние колбасы и выпечка Хололовых — вещь в округе известная. Да и печь есть для кого: четверо детей, пятеро внуков и четверо правнуков. Ивана Васильевича и Анну Николаевну можно по праву считать богатыми людьми.

Надо сказать, жизнь не разбросала их родных далеко. Двое сыновей живут в Хотимске, двое — в близкой Липовке. Внук женился и живет в соседней деревне. Но уже со стороны России. Раньше частыми гостями России были и наши герои, ездили в магазины да на ярмарки. А теперь, как говорят в Хотимске, наоборот: все чаще россияне ездят за продуктами к нам.

— А ў іх што, няма? — удивилась новости бабушка.

— Есть, но им нравятся наши.

Автолавка к Хололовым приезжала два раза в неделю. Но старики подкорректировали ее работу:

— Навошта два разы машыну ганяць? Нам аднаго разу хватае.

У дороги возле дома одиноко красуется фонарь. Летом и так светло, а вот зимой он нелишний.

— Да навошта нам гэты фанарь? Сымайце яго, — опять с присущим белорусам экономным самоотречением рассуждает пенсионерка.

После всего этого у меня остался только один вопрос:

— Как вы тут живете?

— А вот вы спросите: как? — опять смеется бабушка.

— Чувствуете, что крайние?

— А як жа? Душа чувствует. Адны мы тут засталіся. Все паўехалі. Но яны ж вярнуцца. За многа кіламетраў их прывязуць хараніць сюды. На родину.

Через дорогу колосится рожь. Зерном Беларусь засеяна до самой границы. А до нее рукой подать: метров триста.

Бабушка с отрядом котят и щенков провожает меня за калитку. Ощущение странное. И фразу «дальше некуда» здесь употребляют не в переносном смысле, а в прямом. Но главное ведь — не где живет, а кто живет…

РЭСПУБЛIКА